И все-таки в произведениях Теда Чана самое фантастическое — это сам Тед Чан.
Он такой нежный, хрустальный математический эльф, что вызывает у меня какое-то совершенно неизъяснимое сочетание невыразимой нежности и фейспалма — причем даже не своими рассказами (которые хороши, но вполне в рамках литературной традиции), а своими примечаниями к ним.
Вот читаешь что-нибудь вроде: «Доказательство, что математика противоречива и что вся ее поразительная красота — всего лишь иллюзия, будет, мне кажется, самым горьким, что может узнать в жизни человек» — и хочется обнять и возрыдать.
Очень странное чувство — когда одновременно понимаешь, как человек может быть абсолютно прав и абсолютно неправ в одно и то же время.

Тед Чан, или как попутать пришельцев с ангелами

 Добрались наконец-то руки до прекрасной книжки Теда Чана «История твоей жизни» (той самой, по которой сняли фильм «Прибытие»).
Совершенно прелестная задумчивая твердая НФ в лучшем ее проявлении — к Земле прилетают типичные жукоглазые пришельцы, ученые — героиня-лингвист и ее напарник-физик пытаются найти с ними общий язык и преуспевают, а в процессе выученный язык полностью меняет взгляд героини на жизнь — а также на вопросы свободы воли и предопределения.
Чану вот просто отлично удается играть с временами, в которых идет повествование (в том числе с тем самым «второе лицо, будущее время», которое так редко встречается по сравнению с остальными вариантами):
«Я помню гипотезу о твоем происхождении, которую ты выдвинешь в свои двенадцать лет.
— Вы родили меня лишь для того, чтобы обзавестись бесплатной прислугой! — горько заявишь ты, выволакивая из кладовки пылесос.
— Ты права, — соглашусь я. — Еще тринадцать лет назад я знала, что сегодня надо будет вычистить ковры. И решила, что самый лучший и дешевый способ выполнить эту работу — родить ребенка. Поэтому принимайся за дело и не медли.
— Жаль, что ты моя мать, а то бы тебя привлекли за эксплуатацию детского труда, — сердито пробурчишь ты, разматывая шнур и вставляя вилку в розетку.
Это произойдет в нашем доме на Белмонт-стрит. Я увижу, как чужие люди поселятся в обоих домах — и в том, где ты была зачата, и в том, где ты выросла. Первый мы с твоим отцом продадим через пару лет, второй я продам гораздо позже. К тому времени мы с Нелсоном уже переедем на нашу загородную ферму, а твой отец будет жить с этой… как ее там.
Я знаю, чем кончается моя история; я много думаю об этом. Я также много думаю о том, как она началась, сколько-то лет тому назад, когда на орбите появились чужие корабли, а на земных лужайках — неземные артефакты…»

Это не бросается в глаза, но странности накапливаются и накапливаются, пока в финале не выясняется, что это такое было — героиня выучила язык пришельцев и благодаря ему сменила мышление и обрела способность помнить будущее, но приобрела фатализм и принятие своей судьбы, но утратила представление о свободе воли, потому что либо одно, либо другое.
Чан прекрасно это все прописывает, и я вот даже подумала, что этот вот концепт просто прекрасно смотрелся бы в какой-нибудь книжке, где надо было бы описывать ангелов.
В общем, во всех отношениях прелестная НФ — неторопливая, умная, гуманистическая, философски-меланхолическая и по автору прекрасно видно, что он любит Воннегута, даже если не читать его комментариев к тексту.

Ну и, натурально, после этого мне захотелось почитать еще чего-нибудь, и дернуло же меня ткнуть в «Ад — это отсутствие бога». Это оказалось очень познавательно, потому что в этом рассказе были ангелы! И бог тоже был! И, натурально, в отличие от гептаподов из предыдущего рассказа, все они выглядели и вели они себя как типичные жукоглазые пришельцы или, лучше сказать, «ангелы» из классического «Евангелиона», когда на многострадальный Токио постоянно валилась какая-то очередная негуманоидная НЕХ, неся бедствия и разрушения. Автор очень вдумчиво пытался написать о том, как главный герой пытался полюбить оную НЕХ. И даже преуспел, получив мистическим кирпичом по голове, но все равно попал в ад и там страдает, но продолжает любить НЕХ, «ибо такова природа истинной любви».
В общем, это тщательно сконструированный, вдумчивый, рассудочный текст, от которого фейспалм прирастает к лицу сразу же. Сам автор в комментариях уточняет, что на написание этого рассказа его вопрос, зачем в «Книге Иова» хэппи-энд — и вот тут и становится ясна та яма, в которую провалился автор.
«Книга Иова» — не НФ!
Миф никогда нельзя взять через рацио, потому что миф обращается к бессознательному. Проживание и переживание мифа — это и есть способ работы с вещами, с которыми нельзя оперировать на рациональном уровне, потому что они лежат слишком глубоко.
Прекрасный лектор Хоффман на TED в лекции о природе реальности говорит о том, что все, что мы воспринимаем имеет к реальности весьма непрямое отношение. Все, что мы видим, следует воспринимать _всерьез_, но не _буквально_. Он сравнивает ситуацию с работой на компьютере — если на рабочем столе в левом нижнем углу есть иконка с текстовым файлом, это совершенно не значит, что внутренности компьютера выглядят именно так, и что нужный файл _действительно_ находится в левом нижнем углу. Кам он, все знают, что там внутри эти всякие… ну, детали… как их там… провода… ну, короче, то что вечно в самый неподходящий момент ломается.
Но фишка как раз заключается в том, что пользователю Хофманну нафиг не сдалось знать, из каких именно деталей состоит компьютер изнутри. Пользователю Хоффманну нужно открыть файл, набрать в нем лекцию, распечатать и поехать выступать на ТЕД!
«Книга Иова» — как любой поэтически-мифологический текст — как раз и является той самой иконкой, через которую можно запустить внутренний процесс, благодаря которому что-то можно будет сделать. Прожить тяжелую ситуацию и начать двигаться дальше.
Но — и это очень важно — мифом можно воспользоваться для такой цели только в том случае, если у человека изначально внутри что-то с ним резонирует. Поэтому Тед Чан, который верит в физику, может навертеть философии вокруг способа преломления света в воде (с отдельной пометкой: «Тем, кто интересуется физикой, я должен заметить, что идущее в рассказе обсуждение о принципе минимального времени Ферма опускает все упоминания о его квантовомеханическом обосновании. Квантовомеханическая формулировка сама по себе интересна, но я предпочитаю классической версии метафорические возможности) — и вывести из нее целую концепцию взаимодействия свободы воли, предопределения, примирения с судьбой и ценности каждого мгновения. Но будет полностью неспособен сделать это с помощью, казалось бы, многими тысячелетиями проверенных инструментов — потому что мировоззрение не то.

Кто все эти люди, или о столкновении с чужим мифом

У Александра Грина в книжке «Блистающий мир» есть совершенно прекрасная телега о взаимодействии автора и читателя — а именно, о том, как образ, созданный автором, находит свое место в душе читателя и там начинает жить.
Я даже процитирую:

«Творить — это, ведь, — разделять, вводя свое в массу чужой души. Смотри: читая Мериме, я уже не выну Кармен из ее сверкающего гнезда; оно образовалось неизгладимо; художник рассек душу, вставив алмаз. Чем он успел в том? Тем, что собрал все моей души, подобное этому стремительному гордому образу, хотя бы это все заключалось в мелькании взглядов, рассеянных среди толп, музыкальных воспоминаниях, резьбе орнамента, пейзаже, настроении или сне, — лишь бы подобно было цыганке Кармен качеством впечатления. Из крошек пекут хлеб. Из песчинок наливается виноград.
Айвенго, Агасфер, Квазимодо, Кармен и многие, столь мраморные, — другие, — сжаты творцом в нивах нашей души. Как стягивается туманность, образуя планету, так растет образ; он крепнет, потягивается, хрустя пальцами, и просыпается к жизни в рассеченной душе нашей, успокоив воображение, бессвязно и дробно томившееся по нем».

То есть, если на пальцах — образ, создаваемый автором, оживает внутри читателя благодаря собственному читательскому опыту и воображению. Если воображение читателя по этому образу «бессвязно и дробно не томилось», то сжать на нивах читательской души не получится ничего, потому что данной конкретной сельхозкультуры не подвезли, климат не тот, и вообще разного автор и читатель поля ягоды — кто-то с минного, а кто-то с конопляного.

Вот буквально на днях был смешной случай, отлично это иллюстрирующий.
Разговорились о Крапивине. Крапивин, в общем, совершенно не моя чашка чая, все его герои сливаются у меня перед глазами в одно неразличимое пятно — но когда-то, лет, что ли, в 12, мне попадалась книжка, из которой как раз что-то запомнилось.
Это была история о том, как мальчик хочет сделать подарок девочке на день рождения. И отправляется искать какой-то кораблик, чтобы его ей подарить. И преодолевает множество препятствий. Мне очень хорошо запомнилась сцена, как ему очень, очень нужно попасть на какой-то транспорт, а у него совсем нет денег, но ему очень-очень надо, и тут кассир вспоминает про волшебный билет на все виды транспорта, за который нужно отдать, все, что есть. И тут мальчик находит в кармане пятак, и получает волшебный билет, и находит кораблик, и с ним возвращается к девочке, и приходит на день рожденья, а там Страшные Мещане (девочка и ее друзья) — и он разворачивается, уходит вместе с подарком, грустно отпускает кораблик в ближайший ручей, с надеждой, что тот уплывет в волшебную страну, откуда он родом, а сам ложится страдать. В общем, какой-то такой финал в духе «Шута» Вяземского, про то, что мир этот полон скорби и одиночества и про то, что результат в принципе недостижим — не потому, что не вложился, а потому, что этот мир в принципе возможности этого результата не предусматривает. Нет в этом мире девочек, которые бы оценили этого мальчика.
Так вот, пересказываю я это все подруге, а она смотрит на меня, этак слегка всхлипывает и говорит:
— Все еще сложнее. Она там выбирает между девочкой и невероятно прекрасным одиноким мальчиком. И выбирает неправильно. И волшебный мир закрывается. Но в конце он видит в небе самолет, на котором к нему летит его волшебный друг!
— Шшто? — переспросила я, и пошла гуглить.
Гугл, как известно, знает все, и книжку я нашла, потому что помнила название сборника — «Летучие сказки» (как оказалось, «Летающие»), и там в соседней истории дети нашли на чердаке ковер-самолет. Это очень помогло, потому что искомый текст назывался «Летчик для Особых Поручений».
И был посвящен процентов этак на восемьдесят оному летчику.
Который выпал у меня из памяти ВООБЩЕ.
То есть, еще раз обращаю внимание:
— персонаж,
— вынесенный в заглавие книги,
— описываемый автором с придыханием,
— примерно в 80 процентах текста,
— может абсолютно, полностью, провалиться у читателя между глаз,
— только потому, что во внутреннем мире читателя нет ничего, что можно с этим образом и чувствам к этому образу соотнести.

То есть, способность читателя разделить чувства автора напрямую является производной от эмоционального опыта читателя. А то, как читатель понимает автора, напрямую зависит от читательской системы ценностей и, опять же, жизненного опыта, окружающей среды и прочего.

А если автор использует (осознанно или неосознанно) в своем тексте отсылки на кого-то еще, кого он прочитал и вдохновился — то пересказы и интерпретации начинают немедленно накладываться друг на друга, и начинается вообще феерия.
Например, по тексту Крапивина ясно, что он накануне читал Экзюпери:
«— А разве нет взрослых, которые хорошо понимают сказки?
— Есть, конечно. Только они не умеют водить самолёты.
— А таких, кто умеет летать и в сказках разбирается, значит, нет?
— Не знаю… Я слышал про одного. Но он жил давно. Он был истребитель и погиб, когда дрался с фашистами. Упал в море…»
И сама структура происходящего — герой встречает некоего персонажа, загадочного и одинокого, который представляется неким совершенно недостижимым идеалом, и большая часть повествования заключается в том, как они становятся друзьями, а Недостижимый Идеал рассказывает об обстоятельствах своей Недостижимо Идеальной Таинственной Жизни — это тоже как раз структура «Маленького Принца».
Злоехидный голос в моей голове, конечно, хочет сказать, что Крапивину в следующей жизни следует переродиться в Японии и там писать сценарии к жанру сенен-ай:
«Потом Алёшка услышал стрекот. Это был очень тихий, но отчётливый звук. Он пробился сквозь звон тишины, трескотню кузнечиков и шорохи трав.
У Алёшки ухнуло сердце, как во сне, когда кажется, что падаешь с громадной высоты. Он побежал к этой искре, остановился, побежал опять. Серебристая точка росла, у неё появились узкие стрекозиные крылья.
— Лётчик… — сказал Алёшка ликующим шёпотом.
Самолёт вырастал на глазах, он шёл прямо на Алёшку.
«Как хорошо, что я надел матроску, — мельком подумал Алёшка. — Ведь в зелёной рубашке Лётчик не увидел бы меня среди травы…»
И тут Алёшка очень испугался: а вдруг Лётчик не узнает его!
Тогда он бросился навстречу самолёту, выбрал место, где трава пониже, упал на спину и раскинул руки — буквой «Т».
Сквозь траву и солнце он видел, как с высоты прямо к нему пикирует, почти падает большая узкокрылая птица — самолёт маленького лётчика Антошки Тополькова»…

Но, на самом деле, это, конечно, не так, или не вполне так. Крапивинские неотмирные мальчики (во всяком случае, именно этот конкретный Топольков, остальных не помню) гораздо сильнее параллелятся с Маленьким Принцем, Анной из «Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» и прочими историями, где герой сталкивается с невероятно Мудрым Прекрасным Неотмирным Ребенком, символизирующим лучшую часть его души. (Тут еще отдельно прекрасно, что Летчик с большой буквы «Л» в тексте символизирует все прекрасное и сказочное, а Принц (с большой буквы «П» — ужас обыденности в лице более популярного и социально адаптированного одноклассника). Это своего рода миф, и очень личностный.
И тут есть очень важный момент — если читатель сам не является носителем того же мифа, не живет в нем, то у него есть два варианта:
— либо он просто не сможет туда войти до такой степени, что случится ситуация, в которой оказалась я, «угадал все буквы, не смог прочесть слово» — образ просто срикошетит от сознания,
— либо ему придется включить «осознанное подавление недоверия», и, чтобы не захлопнуть книгу, искать какие-то другие способы удерживать на ней внимание, то самое, о чем Толкиен писал: «Настоящий болельщик крикета живет в своем заколдованном государстве — Втором Мире. Я же, когда смотрю матч, нахожусь на самом низком уровне. Я могу достигнуть (более или менее) добровольного подавления неверия, когда я вынужден оставаться там, и нахожу поддержку в каких-то мотивах, которые помогают избавиться от скуки: например, языческое, геральдическое предпочтение темно-синего перед светлым».
Одна и та же история, которая может вызывать у кого-то «вторичную веру» до такой степени, что будет восприниматься совершенно на одних правах с окружающей действительностью, для другого может выглядеть совершенным бредом, если «вы не провалились в волшебный холм».
И это совершенно нормально.
Значит, это просто не ваш холм.

Еще раз о взаимодействии персонажей

Или о приемах, превращающих роман в любовный вне зависимости от интенций автора:)
На примере «Прерванной дружбы» Войнич (ее опять помянули в ленте и я не могу молчать:)

— Главный Герой (ГГ) очень нервно реагирует на любые действия Объекта (О.)

«Уж не теряет ли он рассудок? Не появляются ли у него навязчивые идеи? Какое ему дело до Ривареса? Почему он думает о нём днём и ночью? И знает ли Риварес, какую власть он имеет над всеми его помыслами? Может быть, он делает это намеренно? Порабощает его волю с определённой целью? Может быть…
Что за вздор!
Воспитание, которое он получил в английской привилегированной школе, не подготовило его к подобным трудностям. Окончив её, он далеко не постиг всего, что бывает в жизни, но, во всяком случае, твёрдо знал, чего не бывает и быть не может. Все эти россказни о порабощении воли одного человека другим – ерунда и бабушкины сказки. Рене храбро уверял себя, что никакого наваждения нет… однако оно продолжало отравлять ему существование.
Если он следил за Риваресом, то и Риварес следил за ним. Рене вдруг начинал чувствовать, что на него смотрят, и, украдкой оглянувшись на переводчика, каждый раз видел эти неотступно преследующие его глаза, которые, казалось, обжигали, – такое в них было мучительное напряжение. Иногда Рене чудилось, что Риварес хочет о чём-то поговорить с ним. Эта мысль приводила его в такой ужас, что он всячески избегал оставаться с ним наедине.»

— В особенности Главный Герой очень нервно реагирует на общение Объекта с другими людьми.

» — Мне, например, очень жаль, что мы не попали в Кито на пасху и не увидели боя быков, устроенного хозяином бродячего цирка. Я слышал, что это стоило посмотреть.
У Рене перехватило дыхание – он не смел взглянуть на Ривареса; потом украдкой бросил на него быстрый взгляд из-за рюкзака: Риварес зашнуровывал башмак, и лица его не было видно.»

— Главный Герой обращает внимание на физическую привлекательность Объекта. Причем в самых внезапных и логически необоснованных ситуациях.

«Именно это его и мучило. Если бы Риваресу действительно нравились грубость и непристойности, всё было бы очень просто. Но видеть, как тонкая натура подделывается под низменную, сознательно старается притупить в себе все лучшее, заискивает перед этим злобным, растленным существом, оскверняя свои прекрасные губы…»

— Главный Герой зацикливается на Объекте, начинает в его присутствии вести себя нехарактерно и переживает по этому поводу.

«Рене принёс примочку. Когда он передавал пузырёк Риваресу, ему бросилась в глаза надпись на этикетке, сделанная рукой Маргариты. В глазах у Рене потемнело: он забыл ответить на её письмо! Выйдя из дома, он принялся шагать взад и вперёд по тёмному двору. Его душил бессильный гнев.
Боже милостивый, что же это с ним происходит?! С ума он сошёл, что ли, или уж на самом деле такая тряпка, что первый встречный бродячий клоун может перевернуть вверх дном весь привычный уклад его жизни?
Если хорошенько вдуматься, ведь это что-то невероятное. Беглый клоун из низкопробного цирка, по всей вероятности преступник, скрывающийся от правосудия, – иначе с какой стати стал бы белый человек выносить издевательства Хосе и Мануэля? – отщепенец, привыкший к брани и пинкам и опустившийся до того, чтобы принимать их безропотно, бездарный лгун, которого с первого взгляда раскусили даже такие тупицы, как Лортиг и Штегер, – этот человек пришёл и посмотрел на него – просто посмотрел, – и только поэтому, да ещё потому, что его душа казалась сплошной раной, которой каждое прикосновение причиняло боль, он, Рене Мартель, стал его покорным орудием. Ради этого потрёпанного судьбой авантюриста он сделал то, чего не сделал бы для родного брата: он сохранил его тайну, из-за него он лгал, из-за него унижался перед Дюпре, из-за него потерял всякое самообладание, как не терял никогда в жизни, кроме одного случая в детстве, когда нянька плохо обошлась с Маргаритой. И что хуже всего, из-за него он забыл про Маргариту! Всё остальное он мог бы себе простить, но это уже переходило все границы.
– Чёрт бы его побрал! – бормотал Рене. – Будь он проклят!»

— Главный Герой не в силах обсуждать с окружающими, что происходит между ним и Объектом.

«Зачем он солгал? Непонятно. Какой страшной болезнью он заразился? Зачем ему хитрить и придумывать всякие отговорки – ведь ему нечего скрывать! Он солгал тогда в Кито, но там было совсем другое дело. Тогда он просто сохранил случайно открытую чужую тайну. Теперь же Риварес будет хранить его тайну, им самим созданную, и без всякой необходимости. Все это какой-то кошмар, бессмысленный и бессвязный, как бред сумасшедшего. Да пусть хоть вся Южная Америка знает о его приключении с пумой! На него напал хищник, и Риварес спас ему жизнь – вот и все. И спас её, между прочим, рискуя своей, – он, наверно, был совсем рядом с пумой в момент выстрела. Если бы ему не удалось уложить зверя сразу, он почти наверняка погиб бы и сам. А как он отблагодарил Ривареса? Заставил его хранить молчание, как будто не хотел, чтобы храброму человеку воздали должное за мужественный поступок.

— Главный Герой хочет хорошо выглядеть в глазах Объекта.

«И Риварес сразу молча согласился с его решением, и теперь он обязан Риваресу вдвойне, хотя больше всего на свете ему хочется чувствовать себя чистым именно перед этим человеком.»

— Главный Герой страшно озабочен тем, что Объект думает по его поводу.
<

«Плечо у Рене скоро зажило, и происшествие с пумой было забыто, но к смятению и беспокойству Рене прибавилось ещё чувство неловкости, – ведь его спас от смерти человек, которого он не выносил. Каждый раз, когда Рене встречался глазами с переводчиком, его бросало в жар. «Какой же я ему, наверно, кажусь скотиной, – твердил он себе. – Ведь он спас меня, а я даже не счёл нужным поблагодарить его».»

— Главный Герой страшно терзается по поводу любой неудачной фразы, сказанной им Объекту.
«Маршан никогда бы не оттолкнул этого одинокого, отчаявшегося скитальца, как сделал он, Рене.
«За примочку?» – вспомнил он свои слова. Даже тогда ему было больно видеть, как расширились зрачки испуганных глаз. И только потому, что он пытался лгать, чтобы спасти себя, и не умел… «Господи, каким же я был скотом, каким самодовольным ханжой!»»

— Главный Герой страшно терзается по повод любой неудачной фразы, сказанной Объектом.

«Рене потихоньку выскользнул из палатки и принялся шагать по залитой лунным светом каменистой площадке. Он никогда бы не поверил, что шутка может причинить такую боль. Не раз в тяжкую минуту обвинял он Ривареса мысленно в чём угодно, но только не в отсутствии чуткости. Горько подозревать самого дорогого тебе человека чуть ли не во всех смертных грехах, но ещё тяжелее, когда тебя коробит от его бестактности.»

— Главный Герой признается в любви Объекту.

«Риварес содрогнулся и закрыл руками глаза. Потом поднял голову и спокойно сказал:
– Господин Мартель, о чём бы вам ни довелось узнать или догадаться, объяснить я вам ничего не могу. Если можете, забудьте все. Если нет, думайте обо мне что хотите, но никогда не спрашивайте меня ни о чём. Какой бы она ни была – это моя жизнь, и нести её бремя я должен один.
– Я знаю только одно: что я вас люблю, – просто отвечал Рене.
Риварес повернул голову и очень серьёзно посмотрел на него.
– Любовь – большое слово.
– Я знаю.
– И вы… вы не только любите, но и доверяете мне, хотя я вам лгал?
– Это ничего не значит. Вы лгали, охраняя свою тайну. И вы не знали, что мне это больно.
– Не знал. Больше я не буду вам лгать.»

— Главный Герой ухаживает за больным Объектом.

«Через несколько часов, не в силах безучастно смотреть на страдания Ривареса, Рене разбудил Маршана. Он решил, что не уйдёт без опия, хотя бы ему пришлось добывать его силой…К утру Риварес уже мог дышать, не чувствуя боли. Несколько дней он почти всё время спал, а Рене, сидя рядом, работал над своей картой. »

— Главный Герой томится и скучает в отрыве от Объекта.

«Письма самого Феликса были неизменно радостны и забавны. Они приходили регулярно и, хотя в них чувствовалось стремление подбодрить друга, искрились непринуждённым весельем. Для Рене их ласковая живость была словно мелькавший раз в неделю луч солнца.»

— Главный Герой очень нервно реагирует на любой невосторженный отзыв об Объекте.

«Феликс не успел встретиться с Рене до банкета. Когда Рене вошёл в зал, ему сразу бросился в глаза оживлённый кружок гостей, заслонявших того, кто находился в середине. Гийоме небрежно кивнув, подошёл к Рене и с ядовитой усмешкой взглянул на весёлую группку.
– Кажется, наш друг захватил все наши лавры. Я бы не сказал, что это очень красиво, а?
Кружок распался, и Рене увидел в центре чёрную голову Феликса. Он смерил бельгийца взглядом.
– Говорить гадости о том, кто спас вам жизнь? Вы правы, это не очень красиво, но когда человек спасает многих, то среди них может оказаться и несколько мелких душонок.»

— …и при этом Главный Герой страшно ревнует Объект к окружающим.
«Среди рукоплесканий и смеха поднялся Феликс. Он был самым популярным членом экспедиции, и всем хотелось его послушать. Его речь вызвала взрыв веселья и гром аплодисментов. Рене все происходящее казалось отвратительным. Этот человек из искр, льда и жести не был Феликсом, и даже если это была маска, Феликсу следовало бы выбрать другую.»

— Близкие ревнуют Главного Героя к Объекту.

«Рене внёс розы в комнату Маргариты и развернул корзину. – Девушка, ревниво наблюдавшая за ним, подумала: «Будь эти цветы от кого-нибудь другого, Рене не трогал бы их таи осторожно».
Злая неприязнь к незнакомому другу Рене стала для неё постоянным источником мучении. В жизни Маргариты любовь брата была единственной радостью и утешением. Сейчас, как и все эти двенадцать лет, в нём был сосредоточен весь её мир, и до прошлого лета ей думалось, что и она для брата – все. Но когда Рене вернулся домой, оказалось, что в его мире теперь два центра, что ещё кто-то завладел его привязанностью. Для Маргариты это было тяжким ударом. Она полагала, что любовь не может быть беспредельной и чувство, питаемое к одному человеку, неизбежно ослабляет любовь к другому. Прежде Рене любил её одну, теперь его любовь разделилась между ней и Феликсом, и значит – этот счастливый, блестящий, преуспевающий Феликс, которому и так выпало на долю гораздо больше того, что заслуживает один человек, украл у неё половину её единственного сокровища. Она не могла понять, что эта дружба возвышала её брата и тем самым обогащала и её.»

— Главный Герой абсолютно лишен критичности по отношению к Объекту.
«В дороге Рене не раз казалось, что Феликс старается развлечь его разговорами. В конце концов он встревожился, но ненадолго. Эта ровная весёлость не имела ничего общего с тем напускным весельем, которое так испугало его на прошлогоднем банкете Географического общества. Раз Феликс не острит без удержу – бояться нечего. Правда, он очень похудел, и вид у него измученный, но это, вероятно, от раны. Ему нужно отдохнуть. Да, но… он дрался?
Рене украдкой взглянул на обращённую к нему неизуродованную щеку. Он давно уже понял, что знает о Феликсе очень мало, но любопытство его не мучило. Если знаешь горести друга, но ничем не можешь помочь, ему от этого не легче, а в остальном – король всегда поступает правильно.»

— Главный Герой готов на все ради Объекта.

«Через несколько дней, возвращаясь с Анри с рыбной ловли, Рене услышал в саду весёлый смех сестры. Подходя к расположившейся под каштанами группе, он внезапно почувствовал, что без малейшего сомнения перерезал бы горло кому угодно, если бы это избавило Феликса от какой-нибудь беды.»

— Когда Объект бросает Главного Героя, жизнь заканчивается.

» – На войне знакомишься с самыми разными людьми. Если ты когда-нибудь повстречаешь человека и он покажется тебе… непохожим на тебя и на других… одного из тех редких людей, которые проходят среди нас как ослепительные звезды… постарайся не забыть, что знать таких людей – большое счастье, но любить их опасно.
– Я не совсем вас понимаю, папа, – ответил Морис. Добродушный, здоровый юноша, каким был Морис, мог стать отличным офицером, но он вряд ли был способен разбить своё счастье, что-нибудь чрезмерно полюбив.
Рене со вздохом провёл рукой по седым волосам.
– Это не так-то просто объяснить. Понимаешь ли, маленькие радости, и горести, и привязанности – всё, что так дорого для нас, простых смертных, все это слишком обыденно для этих людей и не заполняет их жизни. А когда мы всей душой к ним привязываемся и думаем, что наша дружба нерасторжима, порой оказывается, что мы им только в тягость.
И тут же сдержал себя, словно боясь даже на миг упрекнуть трагическую тень того, чьи глаза преследовали его до сих пор.
– Не подумай, что они способны сознательно обманывать нас. Так поступают только мелкие люди, а по-настоящему великие люди всегда стараются быть добрыми. В этом-то и беда. Они терпят нас из сострадания или благодарности за какую-нибудь услугу, которую нам посчастливилось им оказать. А потом, когда мы им окончательно надоедаем, – а это должно произойти рано или поздно, ведь они всё-таки только люди, – тогда нам бывает слишком поздно начинать жизнь сначала.»

На мой вкус, это, конечно, не любовь, а нездоровая зависимость, отягченная гормонами — но иногда в тексте требуется описать именно это:)